— Радость моя, я…

— Тогда останься.

— Я не могу больше…

— Останься, если любишь меня.

— Нет…

— Ну пожалуйста.

— Я не могу…

— Мэттью, пожалуйста, останься Мэттью, ну пожалуйста, дорогой, не уходи любимый, пожалуйста, Мэттью, пожалуйста…

Ее голос мелодично и завораживающе мурлыкал над моим обессилевшим телом, а затем она быстро и решительно поднялась надо мной: «Пожалуйста, Мэттью, малыш останься со мной ну малыш ну скажи мне „да“ ну пожалуйста Мэттью…», — она бормотала это, глотая слова, она приказывала и умоляла одновременно, это была возбужденная дикая самка со слишком разыгравшимся аппетитом, чтобы этот голод можно было так запросто утолить — примерно так я думал тогда. Когда же наконец она признала свое поражение, когда она наконец поняла, что даже этим умоляющим ртом ей не удастся добиться от меня даже сколь-нибудь призрачного намека на желание вновь обладать ею, она вновь переменила положение, и теперь, усевшись на меня сверху, Викки осторожно взяла мое лицо в свои ладони, наклонилась вперед и начала нежно целовать меня в губы и щеки: «Мэттью, просто останься здесь со мной, ладно? — упрашивала она. — Я обещаю, что больше ничем не потревожу в тебя, я только хочу заснуть в твоих объятиях, ты ведь сделаешь это ради меня, Мэттью, Мэттью, ты просто скажи мне, что ты останешься здесь ради меня, ну пожалуйста, Мэттью», — слова ее перемежались теми трепещущими поцелуями и легкими прикосновениями ее языка. На часах было уже десять минут четвертого. Я медленно и крепко поцеловал Викки в губы, а затем снял ее с себя и заглянул в ее глаза.

— Викки, — снова заговорил я, — мне на самом деле нужно идти.

— О'кей, — вдруг резко ответила она, — замечательно, — она быстро отодвинулась и, повернувшись спиной ко мне, натянула на себя простыню.

— Ведь у меня вся одежда дома…

— Ну конечно.

— Одежда, в которой мне идти на работу…